Неточные совпадения
Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута; не может
Никак понять его; тревожит
Ее ревнивая тоска,
Как будто хладная
рукаЕй сердце
жмет, как будто бездна
Под ней чернеет и шумит…
«Погибну, — Таня говорит, —
Но гибель от него любезна.
Я не ропщу: зачем роптать?
Не может он мне счастья дать».
Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают
Татьяну с ног до головы;
Ее находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем, очень недурной;
Потом, покорствуя природе,
Дружатся с ней, к себе ведут,
Целуют, нежно
руки жмут,
Взбивают кудри ей по моде
И поверяют нараспев
Сердечны тайны, тайны дев.
Буянов, братец мой задорный,
К герою нашему подвел
Татьяну с Ольгою; проворно
Онегин с Ольгою пошел;
Ведет ее, скользя небрежно,
И, наклонясь, ей шепчет нежно
Какой-то пошлый мадригал
И
руку жмет — и запылал
В ее лице самолюбивом
Румянец ярче. Ленский мой
Всё видел: вспыхнул, сам не свой;
В негодовании ревнивом
Поэт конца мазурки ждет
И в котильон ее зовет.
Однако же, встречаясь с ним, он всякий раз ласково
жал ему
руку и приглашал его на чай, так что старый повытчик, несмотря на вечную неподвижность и черствое равнодушие, всякий раз встряхивал головою и произносил себе под нос: «Надул, надул, чертов сын!»
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и
сжавши крепко его
руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
На ней хорошо сидел матерчатый шелковый капот бледного цвета; тонкая небольшая кисть
руки ее что-то бросила поспешно на стол и
сжала батистовый платок с вышитыми уголками.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго
жали друг другу
руку и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить
руки нашего героя и продолжал
жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Он очень долго
жал ему
руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы.
В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я
сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими
руками, шепнув мне на ухо: «Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег», — и стрелою выскочила из комнаты.
Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… «Чего ты хочешь?» — закричал я, крепко
сжав ее маленькие
руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.
Но через мгновение быстро приподнялась, быстро придвинулась к нему, схватила его за обе
руки и, крепко
сжимая их, как в тисках, тонкими своими пальцами, стала опять неподвижно, точно приклеившись, смотреть в его лицо.
— Что вы, что вы это над собой сделали! — отчаянно проговорила она и, вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко-крепко
сжала его
руками.
Гость несколько раз тяжело отдыхнулся. «Толстый и большой, должно быть», — подумал Раскольников,
сжимая топор в
руке. В самом деле, точно все это снилось. Гость схватился за колокольчик и крепко позвонил.
Авдотья Романовна то садилась к столу и внимательно вслушивалась, то вставала опять и начинала ходить, по обыкновению своему, из угла в угол, скрестив
руки,
сжав губы, изредка делая свой вопрос, не прерывая ходьбы, задумываясь.
Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за
руки, уговаривая их и представляя им резоны с изумительною откровенностью и, вероятно, для большего убеждения, почти при каждом слове своем, крепко-накрепко, как в тисках,
сжимал им обеим
руки до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью Романовну, нисколько этим не стесняясь.
— Что ж, и ты меня хочешь замучить! — вскричал он с таким горьким раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина
руки опустились. Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот быстро шагал по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и
сжав кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон, поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием Пульхерию Александровну.
Радостный, восторженный крик встретил появление Раскольникова. Обе бросились к нему. Но он стоял как мертвый; невыносимое внезапное сознание ударило в него, как громом. Да и
руки его не поднимались обнять их: не могли. Мать и сестра
сжимали его в объятиях, целовали его, смеялись, плакали… Он ступил шаг, покачнулся и рухнулся на пол в обмороке.
— Полноте, маменька, — с смущением пробормотал он, не глядя на нее и
сжав ее
руку, — успеем наговориться!
Я до того не ошибаюсь, мерзкий, преступный вы человек, что именно помню, как по этому поводу мне тотчас же тогда в голову вопрос пришел, именно в то время, как я вас благодарил и
руку вам
жал.
— Я видел, видел! — кричал и подтверждал Лебезятников, — и хоть это против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно присягу, потому что я видел, как вы ей тихонько подсунули! Только я-то, дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули! В дверях, прощаясь с нею, когда она повернулась и когда вы ей
жали одной
рукой руку, другою, левой, вы и положили ей тихонько в карман бумажку. Я видел! Видел!
Пульхерия Александровна, вся встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек очень уж эксцентричен и слишком уж больно
жмет ей
руку, но так как в то же время он был для нее провидением, то и не хотела замечать всех этих эксцентрических подробностей.
Возьмет он
руку, к сердцу
жмет,
Из глубины души вздохнет,
Ни слова вольного, и так вся ночь проходит,
Рука с
рукой, и глаз с меня не сводит. —
Смеешься! можно ли! чем повод подала
Тебе я к хохоту такому!
— Скажи мне одно слово! — сказал Андрий и взял ее за атласную
руку. Сверкающий огонь пробежал по жилам его от сего прикосновенья, и
жал он
руку, лежавшую бесчувственно в
руке его.
Она крепко
сжала ему обеими
руками плечо.
Она
сжимала ему
руку и по временам близко взглядывала в глаза и долго молчала. Потом начала плакать, сначала тихонько, потом навзрыд. Он растерялся.
Она, не оборачиваясь, протянула ему назад
руку; он схватил ее, поцеловал в ладонь; она тихо
сжала его губы и мгновенно порхнула в стеклянную дверь, а он остался как вкопанный.
Зачем так крепко
жмут друг другу
руки?
Доктор ушел, оставив Обломова в самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе
руки на голову,
сжался на стуле в комок и так сидел, никуда не глядя, ничего не чувствуя.
— Поблекнет! — чуть слышно прошептала она, краснея. Она бросила на него стыдливый, ласковый взгляд, взяла обе его
руки, крепко
сжала в своих, потом приложила их к своему сердцу.
Сядет в карету, «в клуб!» — крикнет, а там, в клубе-то, в звездах
руку жмут, играет-то не по пятачку, а обедает-то, обедает — ах!
— Пойдем! — нехотя повторила она. — Милый мой! — с негой прошептала потом,
сжав ему
руку, и, опершись на его плечо, нетвердыми шагами дошла до дома.
Нам всем было жутко в темноте; мы
жались один к другому и ничего не говорили. Почти вслед за нами тихими шагами вошел Гриша. В одной
руке он держал свой посох, в другой — сальную свечу в медном подсвечнике. Мы не переводили дыхания.
«Разумеется», повторил он, когда в третий раз мысль его направилась опять по тому же самому заколдованному кругу воспоминаний и мыслей, и, приложив револьвер к левой стороне груди и сильно дернувшись всей
рукой, как бы вдруг
сжимая ее в кулак, он потянул за гашетку.
«Ах, что я делаю!» сказала она себе, почувствовав вдруг боль в обеих сторонах головы. Когда она опомнилась, она увидала, что держит обеими
руками свои волосы около висков и
сжимает их. Она вскочила и стала ходить.
Она оставила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко
сжав в обеих
руках разрезной ножик.
Но только что он двинулся, дверь его нумера отворилась, и Кити выглянула. Левин покраснел и от стыда и от досады на свою жену, поставившую себя и его в это тяжелое положение; но Марья Николаевна покраснела еще больше. Она вся
сжалась и покраснела до слез и, ухватив обеими
руками концы платка, свертывала их красными пальцами, не зная, что говорить и что делать.
И он, долго
сжимая ей
руку, с особенною улыбкой посадил ее в карету.
Вдруг она
сжалась, затихла и с испугом, как будто ожидая удара, как будто защищаясь, подняла
руки к лицу. Она увидала мужа.
— Ах, оставьте, оставьте меня! — сказала она и, вернувшись в спальню, села опять на то же место, где она говорила с мужем,
сжав исхудавшие
руки с кольцами, спускавшимися с костлявых пальцев, и принялась перебирать в воспоминании весь бывший разговор.
Дворяне громко приветствовали его и
жали ему
руку.
Она подала ему
руку, и они пошли рядом, прибавляя хода, и, чем быстрее, тем крепче она
сжимала его
руку.
― Левин! ― сказал Степан Аркадьич, и Левин заметил, что у него на глазах были не слезы, а влажность, как это всегда бывало у него, или когда он выпил, или когда он расчувствовался. Нынче было то и другое. ― Левин, не уходи, ― сказал он и крепко
сжал его
руку за локоть, очевидно ни за что не желая выпустить его.
Лицо ее было бледно и строго. Она, очевидно, ничего и никого не видела, кроме одного.
Рука ее судорожно
сжимала веер, и она не дышала. Он посмотрел на нее и поспешно отвернулся, оглядывая другие лица.
— Я не верю, не верю, не могу верить этому! —
сжимая пред собой свои костлявые
руки, с энергичным жестом проговорила Долли. Она быстро встала и положила свою
руку на рукав Алексея Александровича. — Нам помешают здесь. Пойдемте сюда, пожалуйста.
— Алексей, ты не изменился ко мне? — сказала она, обеими
руками сжимая его
руку. — Алексей, я измучалась здесь. Когда мы уедем?
— Ах, ужаснее всего мне эти соболезнованья! — вскрикнула Кити, вдруг рассердившись. Она повернулась на стуле, покраснела и быстро зашевелила пальцами,
сжимая то тою, то другою
рукой пряжку пояса, которую она держала. Долли знала эту манеру сестры перехватывать
руками, когда она приходила в горячность; она знала, как Кити способна была в минуту горячности забыться и наговорить много лишнего и неприятного, и Долли хотела успокоить ее; но было уже поздно.
— Что же? что? — спрашивал он,
сжимая локтем ее
руку и стараясь прочесть в ее лице ее мысли.
«Никакой надобности, — подумала она, — приезжать человеку проститься с тою женщиной, которую он любит, для которой хотел погибнуть и погубить себя и которая не может жить без него. Нет никакой надобности!» Она
сжала губы и опустила блестящие глаза на его
руки с напухшими жилами, которые медленно потирали одна другую.
— Что, Кати нет? — прохрипел он, оглядываясь, когда Левин неохотно подтвердил слова доктора. — Нет, так можно сказать… Для нее я проделал эту комедию. Она такая милая, но уже нам с тобою нельзя обманывать себя. Вот этому я верю, — сказал он и,
сжимая стклянку костлявой
рукой, стал дышать над ней.
Собой красавец, богат, в «ниверситетах» обучался, кажись, и за границей побывал, говорит плавно, скромно, всем нам
руки жмет.